Затянувшийся вернисаж. Роман из последней четверти 20 века - Алона Китта

Утро пришло решение: я первая скажу ему о своей любви, и он вынужден будет ответить. Да, но необязательно ожидать благоприятного ответа. И потом, как это сделать? Сказать ему прямо в глаза не хватит смелости: у меня при мысли об этом язык примерзает к небу.

Написать письмо – но я не Татьяна Ларина!

А что если… Идея, пришедшая в голову, казалась необычной, но мне она понравилась. Вместо тривиального любовного письма, которое, кстати я не знала, как написать, я пошлю ему пластинку и пусть потом Михаил, прослушав сороковую симфонию Моцарта скажет, что он ничего не понял! Если так, то все же будет не обиднее, чем выслушивать отповедь на подобие той, которую обрушил на бедную Татьяну Евгений Онегин.

Сказано – сделано. Я передала ему пластинку и попросила обязательно послушать. Михаил недоуменно пожал плечами, но пластинку взял. Через 2 дня он дал мне в руки запечатанный конверт и попросил вскрыть только дома. Я выполнила его просьбу и когда с замиранием сердца достала лист бумаги и развернула, то строчки побежали у меня перед глазами, я облегченно вздохнула. Письмо гласило: «И я тебя тоже очень люблю.»

Глава 7

С этого дня рухнула словесная плотина и мы уже не стеснялись говорить о своей любви, и все казалось на столько очевидным, что непонятно было, почему у нас язык не развязался раньше. Во время тетиных поездок, мы приходили в ее комнату, целовались до изнеможения, и легкий трепет пробегал по телу от каждого его прикосновения, но близости я страшилась, и хотя полагала ее неизбежность, но не могла переступить какой-то внутренний барьер. Но все-таки, когда глубина ласк затягивала, растекаясь сладкой болью, я не позволяла ни на секунду расслабиться и потерять над собой контроль, и в последний миг сопротивлялась его рукам и губам: «Нет, не надо, не здесь, не в этой комнате».

Но все же так долго не могло продолжаться. Это походило на рискованную игру, где мое поражение могло оказаться победой. И мое тело привыкало к прикосновению его рук, предательски снижая порог сопротивления, а внутри меня гнездилась незнакомая ранее чувственная боль, от которой не было спасения.

Однажды Михаил ждал меня как обычно у Банковского моста, а когда я подошла, торопливо поприветствовал и предложил съездить с ним в одно место. Я поинтересовалась, куда все-таки, а он молча вынул из кармана пальто связку ключей и повертел перед моими глазами.

Не надо думать, что я была тогда такая юная, неискушенная, глупенькая – не на луне жила, а среди других людей – и мне несомненно стало ясно значение этого жеста. Девочки в группе трепались о чем-то подобном, но я и представить не могла, что со мной может произойти тоже самое. Помню, с каким каменным презрением я выслушивала рассказы о том, как та или иная пара, не имея крыши над головой, «достают» комнату у друзей или знакомых на час-другой. Приходить в чужую комнату, сталкиваться с соседями, которые смотрят на тебя понимающим взглядом, валяться в чужой постели, прислушиваясь к матам в коридоре – по мне это было пределом человеческого падения.

Хуже, чем заниматься любовью в комнате кроткой тети Дуси. А Михаил держал эти ключи и ждал моего решения, как ни в чем ни бывало. Огромный фонтан недобрых чувств к нему хлынул в мою голову – и возмущение, и ревность, и чуть ли ненависть, но стоило нам встретиться взглядами, как этот фонтам стал усыхать, и только ревность настырной капелью продолжала барабанить, но и звук этой капели постепенно стихал.

И все же я поинтересовалась:

– Чья это квартира? Кого-то из твоих друзей?

– Нет, что ты, – ответил Михаил, – это квартира моего деда.

И угадывая мой вопрос, добавил:

– Он уехал на 2 дня. Попросил присмотреть, дал ключи.

Мы молча ехали в троллейбусе на Васильевский, держась за руки, но избегая смотреть друг на друга. Я согласилась поехать с Михаилом, переступив через страхи и сомнения, подбадриваемая его надежным рукопожатием, уверенная в своей и его любви. И мне даже в голову не пришло выговорить для себя какие-либо условия, гарантии, например, в отношении брака: претил любой дух торгашества, особенно в любви, – все это было недостойным и унижало нас обоих.

Мы вышли возле университета и направлялись к Большому проспекту. Падал мелкий снежок, навстречу попадались редкие прохожие. Дворы – колодцы были непривычно тихими и безлюдными в этот час, лишь иногда из открытых форточек доносилось бормотание ленинградского радио.

Полумрак подъезда, поскрипывание старого лифта, массивная дверь, обитая коричневым дерматином. Миша открыл дверь, и мы очутились в квартире. Большая прихожая, заставленная старинными шкафами, на кухне слышны тоже бормотание радио и шум воды в трубах. В квартире нет никого, кроме нас – мы идем прямо в комнату. Окно пропускает размытый свет декабрьского дня. Этот тусклый свет играет радугой в граненых стеклах массивного старого буфета, на полках которого притаились фарфоровые и костяные статуэтки, сверкают позолотой чайный и кофейный сервизы. На книжных полках разноцветные тома, привораживающие своей мудростью. Я шагнула вглубь комнаты мимо шифоньера, стола и тахты, прямо к буфету и уставилась на фарфоровую хрупкость балерин, собачек и раскосых японок. Позади меня раздался громкий стук открываемой дверцы шкафа. Я взглянула на Михаила: он стоял в своем черном пальто возле тахты, держа в руках аккуратную стопку постельного белья. Я неожиданно рванулась вон из комнаты, подхватив по пути свою сумку с книгами, но он швырнул белье на тахту и схватил меня за плечи.

Поцелуй наш был продолжителен, сердце замирало в щемящем восторге – не было сил для сопротивления, и мое тело, побуждаемое сладкими импульсами, грозило выйти из повиновения, сумка с книгами со стуком упала на ковер, затем рухнули по очереди мое и его пальто, туда же падали один за другим предметы нашей одежды, а потом и мы опустились прямо на ковер, на ворох тряпок. Сердце мое бешено колотилось, но в упоении близости я плыла по волнам физической любви и вместо скованности занимало упоение.

Потом мы стояли под душем, прижавшись друг к другу. По нам бежали струи воды, и мы слизывали дрожавшие капли легкими быстрыми поцелуями. По радио на кухне был слышен стук метронома, усиливающийся в пустой квартире – падали в вечность секунды, утекала вода, а мы так и стояли обнявшись в немом восторженном оцепенении от происшедшего.

Возвращались молча. Короткий декабрьский денек подходил к концу, горели фонари, и переполненный троллейбус полз через Дворцовый мост, перенося нас из фантастического мира любви в обыденную реальность. Потом мы долго стояли у подъезда не в силах расстаться. Никогда мы не были столь безъязыкими, как в тот вечер, хотя самые нежные слова так и вертелись на кончике языка, но они так и не сорвались с уст.

Потрясенные внезапно обрушившейся близостью, мы не остались на ночь в той квартире, но на следующий день в голове немного прояснилось, и сразу вспомнилось то обстоятельство, что Мишин дедушка будет отсутствовать еще сутки, а не воспользоваться этим было бы грешно. Стоя у канала Грибоедова, мы обговорили этот факт и решили покинуть наше счастливое пристанище завтра утром – а именно, сразу ехать на занятия. Я рассчитала, что тетя Дуся вернется из поездки послезавтра – она и не заметит моего отсутствия этой ночью. А Михаил заверил, что мать не будет его искать, обзванивая всех подряд: он иногда по ночам разгружал вагоны на товарной станции. Раз так – можно ехать.

Удивительно! Если вчерашний день у нас был слишком скупым на слова, то сегодня, как говорится, прорвало. Мы болтали громко, так что слышно было на весь троллейбус. Мы касались всевозможных тем – институт, погода, планы на каникулы, репертуар кинотеатров, бездарность и талантливость актеров и режиссеров, субъективность критиков, новый Аськин брючный костюм… И лишь одну тему предпочитали избегать – это все, что относилось к непосредственной цели нашей поездки.

Мы болтали, проходя через дворы – колодцы, в подъезде, в лифте, у дверей квартиры, куда я входила уже почти как хозяйка: знала где выключатель, вешалка или столик для сумок.

В комнате все оставалось как вчера. Миша так и не закрыл дверцу шкафа, и он выставил нам напоказ свое содержимое. На тахте, покрытой клетчатым пледом, валялась стопка белья – она нам не понадобилась.

Но сегодня все должно было быть не так! Никакой спешки. Это наше свидание немного напоминало игру – подражание тем любовным парам, которые мне были известны по кино или многочисленным романам.

Какая-нибудь парочка приезжала на уик-энд в кемпинг или очаровательный загородный отель, снимала номер на двоих, записывались в книге посетителей как муж и жена, а дальше ужин при свечах, широкая постель и любовь, любовь, любовь…